Жизнь и творчество А. Блока
 
Александр Александрович Блок родился и воспитывался в высококультурной дворянско-интеллигентской семье. Его отец, Александр Львович, вел свой род от врача Иоганна фон Блока, приехавшего в Россию в середине XVIII века из Мекленбурга, и был профессором Варшавского университета по кафедре государственного права. По отзывам сына, он был также способным музыкантом, знатоком литературы и тонким стилистом. Однако его деспотический характер стал причиной того, что мать будущего поэта, Александра Андреевна, была вынуждена уйти от мужа еще до рождения сына. Таким образом, детские и юношеские годы Блока прошли сначала в петербургском “ректорском доме” (дед, Андрей Николаевич Бекетов, — профессор-ботаник, ректор Петербургского университета) , затем, после второго замужества матери, в доме отчима — офицера Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттух, а каждое лето — в бекетовском подмосковном имении Шахматове. 
В либеральной и “народолюбивой” семье Бекетовых многие занимались литературным трудом. Дед Блока был автором не только солидных трудов, но и многих научно-популярных очерков. Бабушка, Елизавета Григорьевна, всю жизнь занималась переводами научных и художественных произведений. “Список ее трудов громаден” , — вспоминал позднее внук. Литературной работой систематически занимались и ее дочери — мать Блока и его тетки. 
Атмосфера литературных интересов очень рано пробудила в нем непреодолимую тягу к поэзии. Благодаря воспоминаниям М. А. Бекетовой до нас дошли детские стихи Блока, написанные им в пятилетнем возрасте. Однако серьезное обращение к поэтическому творчеству, во многом связанное с увлечением юного Блока поэзией Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета, Полонского, падает на годы окончания им гимназии и поступления в 1898 году на юридический факультет Петербургского университета (в 1901 году он перейдет на славяно-русское отделение историко-филологического факультета и успешно закончит его в 1906 году) . 
Лирика Блока — явление уникальное. При всем многообразии ее проблематики и художественных решений, при всем отличии ранних стихотворений от последующих — она выступает как единое целое, как одно развернутое во времени произведение, как отражение пройденного поэтом “пути” . На эту ее особенность указывал и сам Блок. 
Повторимся, что в 1910—1911 годах, подготавливая к изданию свое первое собрание стихотворений, Блок разместил их по трем книгам. Это трехтомное деление поэт сохранил и в двух последующих изданиях (1916 и 1918—1921) , хотя внутри томов автор и внес существенные изменения. В окончательном виде три тома включают в себя 18 лирических циклов (“стран души” , по выражению поэта) . В предисловии к первому изданию “Собрания стихотворений” Блок подчеркивал единство своего замысла: “Каждое стихотворение необходимо для образования главы (т.е. цикла. — Ред.) ; из нескольких глав составляется книга; каждая книга есть часть трилогии; всю трилогию я могу назвать “романом в стихах” ...” А через несколько месяцев в письме к Андрею Белому он раскрывает основной смысл этапов пройденного им пути и содержание каждой из книг трилогии: “... таков мой путь, теперь, когда он пройден, я твердо уверен, что это должное и что все стихи вместе — “трилогия вочеловечения” (от мгновения слишком яркого света — через необходимый болотистый лес — к отчаянью, проклятиям, “возмездию* и... — к рождению человека “общественного” , художника, мужественно глядящего в лицо миру..,) ” . 
В первый том (1898—1903) вошли три цикла. Первый из них — “Ante lucem” (“До света” ) — как бы предварение будущего нелегкого пути. Общая романтическая настроенность цикла предопределила и антиномическое отношение молодого поэта к жизни. На одном полюсе — мотивы мрачной разочарованности, кажущиеся такими неестественными для девятнадцатилетнего юноши: “Я стар душой. Какой-то жребий черный — // Мой долгий путь” . Или: “Смеюсь над жалкою толпою // И вздохов ей не отдаю” . Зато на другом — тяга к жизни, приятие ее:
Я стремлюсь к роскошной воле,
Мчусь к прекрасной стороне,
Где в широком чистом поле
Хорошо, как в чудном сне,
— и осознание высокой миссии поэта, его грядущего торжества:
Но к пели близится поэт,
Стремится, истиной влекомый,
И вдруг провидит новый свет
За далью, прежде незнакомой... 
Центральный цикл первого тома — “Стихи о Прекрасной Даме” . Это и есть то “мгновение слишком яркого света” , о котором Блок писал А. Белому. В этом цикле нашли отражение любовь молодого поэта к своей будущей жене Л. Д. Менделеевой и увлечение его философскими идеями Вл. Соловьева. Наиболее близко ему в это время было учение философа о существовании Души Мира, или Вечной Женственности, которая может примирить “землю” и “небо” и спасти находящийся на грани катастрофы мир через его духовное обновление. Живой отклик у поэта-романтика получила мысль философа о том, что сама любовь к миру открыта через любовь к женщине. 
Соловьевские идеи “двоемирия” , сочетание материального и духовного воплотились в цикле через многообразную систему символов. Многопланов облик героини. С одной стороны, это вполне реальная, “земная” женщина. “Она стройна и высока, // Всегда надменна и сурова” . Герой видит ее “каждый день издалека” . С другой же стороны, перед нами небесный, мистический образ “Девы” , “Зари” , “Величавой Вечной жены” , “Святой” . “Ясной” , “Непостижимой” ... То же можно сказать и о герое цикла. “Я и молод, и свеж, и влюблен” , — вполне “земная” самохарактеристика. А далее он же “безрадостный и темный инок” или “отрок” , зажигающий свечи. Для усиления мистического впечатления Блок щедро использует эпитеты, такие, например, как “призрачные” , “неведомые тени” или “неведомые звуки” , “надежды нездешние” или “нездешние видения” , “красота неизреченная” , “непостижимая тайна” , “грусть несказанных намеков” и т.п. 
Таким образом история земной, вполне реальной любви преображается в романтико-символический мистико-философский миф. У него своя фабула и свой сюжет. Основа фабулы — противопоставление “земного” (лирический герой) “небесному” (Прекрасная Дама) и в то же время стремление к их соединению, “встрече” , в результате чего и должно наступить преображение мира, полная гармония. Однако лирический сюжет осложняет и драматизирует фабулу. От стихотворения к стихотворению происходит смена настроений героя: радужные надежды — и сомнения в них, ожидание любви — и боязнь ее крушения, вера в неизменность облика Девы — и допущение того, что он может быть искажен (“Но страшно мне: изменишь облик Ты” ) . 
Драматическая напряженность присуща и завершающему первый том циклу с многозначительным названием “Распутья” . Тема Прекрасной Дамы продолжает звучать и в этом цикле, но здесь возникает и нечто новое: качественно иная связь с “повседневностью” , внимание к людскому горю, социальная проблематика (“Фабрика” , “Из газет” , “По берегу плелся больной человек...” и др.) . “Распутья” намечают возможность грядущих перемен в творчестве поэта, которые отчетливо проявят себя уже во втором томе. 
Лирика второго тома (1904—1908) отразила существенные изменения блоковского мировосприятия. Общественный подъем, охвативший в это время самые широкие слои российского народа, решающим образом воздействовал и на Блока. Он отходит от мистицизма Вл. Соловьева, от чаянного идеала мировой гармонии, но не потому, что идеал этот стал несостоятельным для поэта. Он навсегда остался для него той “тезой” , от которой начинался его путь. Но в сознание поэта властно вторгаются события окружающей жизни, требующие своего осмысления. Он воспринимает их как динамичное начало, “стихию” , вступающую в конфликт с “несмутимой” Душой Мира, как “антитезу” , противостоящую “тезе” , и погружается в сложный и противоречивый мир людских страстей, страданий, борьбы. 
Своеобразный пролог ко второму тому — цикл “Пузыри земли” . Поэт неожиданно и полемически обращается к изображению “низменной” природы: “вечности болот” , “ржавых кочек и пней” , фантастических сказочных тварей, их населяющих. Он мог бы сказать вместе со своим добрейшим “болотным попиком” :
Душа моя рада
Всякому гаду
И всякому зверю
И о всякой вере,
— признавая закономерность существования этого стихийного мира и право его обитателей чтить “своего полевого Христа” . 
В последующих двух циклах (“Разные стихотворения” и “Город” ) охват явлений действительности неизмеримо расширяется. Поэт погружается в тревожный, остроконфликтный мир повседневной жизни, ощущая себя сопричастным всему происходящему. Это и события революции, которую он воспринимал, подобно другим символистам, как проявление народной разрушительной стихии, как борьбу людей новой формации с ненавистным ему царством социального бесправия, насилия и пошлости. В той или иной степени эта позиция отражена в стихотворениях “Шли на приступ. Прямо в грудь...” , “Поднимались из тьмы погребов...” , “Митинг” , “Сытые” и др. Характерно, однако, что лирический герой при всей солидарности с теми, кто выступает на защиту угнетенных, не считает себя достойным оказаться в их рядах:
Вот они далёко,
Весело плывут.
Только вас с тобою,
Верно, не возьмут! 
(Барка жизни стала...) 
На такой щемящей ноте начинает звучать в лирике Блока одна из главных для него проблем — народ и интеллигенция. 
Помимо мотивов, связанных с революционными событиями, в названных циклах отражены и многие другие стороны многообразной и бесконечно изменчивой русской жизни. Но особое значение приобретают стихотворения, где поэт развертывает “широкоохватный” образ родины и подчеркивает свою неразрывную связь с ней. В первом из них (“Осенняя воля” , 1905) отчетливо просматриваются лермонтовские традиции. В стихотворении “Родина” Лермонтов назвал свою любовь к отчизне “странной” , потому что она расходится с традиционным “патриотизмом” . Ему были дороги “не слава, купленная кровью” , а “степей холодное молчанье” и “дрожащие огни печальных деревень” . Такова же и любовь Блока: “Над печалью нив твоих заплачу, // Твой простор навеки полюблю...” , — с той, пожалуй, разницей, что она у него более интимная, более личная. Не случайно образ родины “перетекает” здесь в образ женщины (“И вдали, вдали призывно машет // Твой узорный, твой цветной рукав” ) , — прием, который будет повторяться и в более поздних стихотворениях Блока о родине. Блоковский герой не случайный прохожий, а один из сыновей России, идущий “знакомым” путем и сопричастный горькой судьбе тех, кто “умирает, не любя” , но кто стремится к слиянию с родиной: “Приюти ты в далях необъятных! // Как и жить и плакать без тебя!” По-иному раскрывается образ отчизны в стихотворении “Русь” (1906) . Русь — это тайна — вот исходное и итоговое резюме, подчеркнутое кольцевой композицией стихотворения. Поначалу кажется, что тайна Руси проистекает из “преданий старины” : “мутного взора колдуна” , ведунов с ворожеями, ведьм, чертей... Однако, вчитываясь в стихотворение, начинаешь понимать, что тайна Руси не в этом. Она там, “где разноликие народы // Из края в край, из дола в дол // Ведут ночные хороводы // Под заревом горящих сел” . Разгадка тайны — в “живой душе” народа, не запятнавшей на просторах России своей “первоначальной чистоты” . Чтобы ее постичь, надо жить одною жизнью с народом. 
Погружаясь в стихию повседневности, Блок создает и ряд стихотворений, который исследователи его творчества называют “чердачным циклом” : “Холодный день” , “В октябре” , “Ночь. Город угомонился...” , "Я в четырех стенах — убитый // Земной заботой и нуждой...” , “Окна во двор” , “Хожу, брожу понурый...” , “На чердаке” и др. Лирический герой цикла — представитель городских низов, один из многих “униженных и оскорбленных” , обитатель городских подвалов и чердаков. Уже сами названия и зачины стихов, а в еще большей степени детали обстановки, окружающей героя (“зловонные двери” , “низкий потолок” , “заплеванный угол” , “оловянные кровли” , “колодезь двора” и пр.) , кажутся неожиданными в устах певца Прекрасной Дамы. Но вот что еще удивительнее: герой “чердачного цикла” при всей своей внешней непохожести на автора воспринимается нами именно как выразитель авторского “я” . И это не актерский прием поэта, играющего соответствующую роль. Здесь проявилась существенная особенность блоковского лиризма, которую он не только сознавал, но и активно защищал: “Писатель, может быть, больше всего — человек, потому-то ему случается так особенно мучительно безвозвратно и горестно растрачивать свое человеческое “я” , растворять его в массе других требовательных и неблагодарных “я” . И еще: “... Писатель, верующий в свое призвание, каких бы размеров этот писатель ни был, сопоставляет себя со своей родиной, полагая, что болеет ее болезнями, сораспинается с нею...” Таким образом, самораскрытие блоковского лирического героя в ряде случаев происходит через “растворение себя” в чужих “я” , через “сораспинание” его с этими чужими “я” , благодаря чему происходит обретение самого себя. 
Два следующих цикла второго тома — “Снежная маска* и “Фаина” — отражают внезапно вспыхнувшее чувство поэта к актрисе Н. Н. Волоховой. Стихия природы (“Пузыри земли” ) , стихия повседневной жизни (“Разные стихотворения” , “Город” ) теперь сменяются стихией хмельной, испепеляющей страсти. Отдаваясь своему чувству, герой “Снежной маски” , “настигнутый метелью” , погружается в “вихри снежные” , в “снежный мрак очей” , упивается этими “снежными хмелями” и во имя любви готов сгореть “на снежном костре” . Заметим, что символы ветра, метели пройдут через всю поэзию Блока вплоть до поэмы “Двенадцать” , знаменуя собой стихийную, динамическую сторону жизни. Героиня цикла почти лишена конкретных примет, ее черты романтически условны (у нее “неизбежные глаза” , они могут “цвести” ; “тихая поступь” и “снежная кровь” , ее голос “слышен сквозь метели” ) . 
В цикле “Фаина” образ героини обогащается новыми свойствами. Она не только воплощение “стихии души” , но и выражение стихии народной жизни:
Смотрю я — руки вскинула,
В широкий пляс пошла,
Цветами всех осыпала
И в песне изошла...
Неверная, лукавая,
Коварная — пляши!
И будь навек отравою
Растраченной души. 
Мотив “растраченной души” звучит и в других стихотворениях цикла, в том числе и в широко известном “О, весна без конца и без краю...” . Его обычно приводят как пример мужественного взгляда поэта на жизнь. И это, конечно, верно. Но сам Блок говорил, что “художник, мужественно глядящий в лицо миру” , вглядывается “в контуры добра и зла — ценою утраты части души” . Недаром стихотворение это заканчивается упоминанием не только “мучений” , но и “гибели” :
И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю
— Все равно: принимаю тебя! 
Однако из мира стихий, “бушующих лиловых миров” , как определяет сам Блок период “антитезы” , отраженный во втором томе, художник выходит не столько с утратами, сколько с обретениями. Теперь “за плечами все “мое” и все “не мое” , равно великое...” — пишет он в письме А. Белому. Это новое мироощущение поэта отразилось и в венчающем второй том цикле с многозначительным названием “Вольные мысли” . Именно здесь звучат слова, предвещающие его переход к третьему, завершающему этапу его “вочеловечения” :
Всегда хочу смотреть в глаза людские,
И пить вино, и женщин целовать,
И яростью желаний полнить вечер,
Когда жара мешает днем мечтать. 
И песни петь! — И слушать в мире ветер! 
Третий том — завершающий, высший этап пройденного поэтом трудного, подчас мучительного пути. “Тезу” первого и “антитезу” второго тома сменяет “синтез” . Синтез — это новая, более высокая ступень осмысления действительности, отвергающая предыдущие и в то же время соединяющая в себе по-новому некоторые их черты. Это следует иметь в виду, ибо существует довольно распространенное представление о пути Блока как о прямолинейном и неуклонном движении “все вперед и выше” . А между тем сам поэт свидетельствовал, что его “восхождение” шло не по прямой, а по спирали и сопровождалось “отклонениями” и “возвратами” . И содержание третьего тома подтверждает это. 
Он открывается циклом “Страшный мир” . Тема “страшного мира” — сквозная в творчестве Блока. Она присутствует и в первом, и особенно во втором томе. К сожалению, ее часто трактуют лишь как тему обличения “буржуазной действительности” . На самом же деле это только внешняя, легко видимая сторона “страшного мира” . Но есть и другая, глубинная его суть, быть может еще более важная для поэта. Человек, живущий в “страшном мире” , испытывает его тлетворное воздействие. При этом страдают и нравственные ценности. Стихия, “демонические” настроения, губительные страсти овладевают человеком. В орбиту этих темных сил попадает и сам лирический герой. Душа его трагически переживает состояние собственной греховности, безверия, опустошенности, смертельной усталости. 
Здесь отсутствуют естественные, здоровые человеческие чувства. Любовь? Ее тоже нет. Есть “горькая страсть, как полынь” , “низкая страсть” , бунт “черной крови” (“Унижение” , “На островах” , “В ресторане” , “Черная кровь” ) . Герой, утративший душу, предстает перед нами в разных обличиях. То он лермонтовско-врубелевский демон, страдающий сам и несущий гибель другим (два стихотворения с одинаковым названием “Демон” ) , то “стареющий юноша” — двойник лирического героя (“Двойник” ) . Прием “двойничества” лег в основу и трагически-сатирического цикла “Жизнь моего приятеля” . Это история человека, который “в сумасшествии тихом” бессмысленных и безрадостных буден растратил сокровища своей души: “Пробудился: тридцать лет.// Хвать-похвать, — а сердца нет” . Печальный итог его жизни подводит сама смерть (“Говорит смерть” ) :
С него довольно славить Бога, —
Уж он — не голос, только — стон,
Я отворю. Пускай немного
Еще помучается он. 
Трагическое мироощущение, “угрюмство” , свойственные большинству стихотворений цикла, находят свое крайнее выражение в тех из них, где законы “страшного мира” приобретают космические масштабы: Миры летят. Года летят. Пустая Вселенная глядит в нас мраком глаз. А ты, душа, усталая, глухая, О счастии твердишь, — который раз? 
Мысль о роковом круговороте жизни, о ее безысходности с удивительной простотой и силой выражена в известном восьмистишии “Ночь, улица, фонарь, аптека...” . Этому способствуют его кольцевая композиция, точные и емкие эпитеты (“бессмысленный и тусклый свет” , “ледяная рябь канала” ) , наконец, необычная и смелая гипербола (“Умрешь — начнешь опять сначала” ) . 
Такой же обобщающий смысл несет и последнее стихотворение цикла “Голос из хора” . В нем звучит мрачное, поистине апокалипсическое пророчество о грядущем торжестве зла во всем мире:
И век последний, ужасней всех,
Увидим и вы и я.
Все небо скроет гнусный грех,
На всех устах застынет смех,
Тоска небытия... 
И заключительные строки:
О, если б знали, дети, вы,
Холод и мрак грядущих дней! 
Означает ли это, что Блок признает торжество “страшного мира” над людьми и таким образом капитулирует перед ним? Дадим слово самому поэту: “Очень неприятные стихи <... > Лучше бы было этим словам остаться несказанными. Но я должен был их сказать. Трудное надо преодолеть. А за ним будет ясный день” . 
Тему “страшного мира” продолжают два небольших цикла — “Возмездие” и “Ямбы” . Слово “возмездие” понимают обычно как наказание за некое преступление. Причем наказание, исходящее со стороны, от кого-то. Возмездие, по Блоку, это прежде всего осуждение человеком самого себя, суд собственной совести. Главная вина героя — измена данным когда-то священным обетам, высокой любви, измена человеческому предназначению. А следствием этому — расплата: душевная опустошенность, усталость от жизни, покорное ожидание смерти. Эти мотивы звучат во всех стихотворениях цикла “Возмездие” , начиная с первого широко известного “О доблестях, о подвигах, о славе...” и кончая “Шагами командора” и “Как свершилось, как случилось?” . В исполненных глубокого символического значения “Шагах командора” Блок переосмысливает сюжет о Дон Жуане. Его герой выступает не в амплуа традиционного соблазнителя, а в роли изменника, презревшего любовь Девы Света, донны Анны. И хотя он и бросает дерзкий вызов судьбе: “Жизнь пуста, безумна и бездонна! // Выходи на битву, старый рок!” — его поражение предопределено. Превыше всего ценивший свою “постылую свободу” и предавший “Деву Света” , он обречен на гибель: “Донна Анна в смертный час твой встанет.// Анна встанет в смертный час” . 
Если в цикле “Возмездие” расплате подвергается личность, допустившая воздействие на себя губительных ядов “страшного мира” , то в “Ямбах” возмездие грозит уже не отдельному человеку, а “страшному миру” в целом. Смысловой и ритмической основой цикла стал “гневный ямб” . Это подчеркивает и эпиграф к нему — слова древнеримского сатирика Ювенала: “Негодование рождает стих” . Ранее в письме к А. Белому Блок признавал право “здраво, честно, наяву говорить “НЕТ” всему настоящему только за тем человеком, кто делает это “по-божьи” (т.е. имея в себе в самых глубинах скрытое, но верное “ДА” ) ” . Это “ДА” — вера в добро и свет и желание трудиться во имя их будущего торжества, — прозвучало во вступительном стихотворении цикла: 
О, я хочу безумно жить:
Все сущее — увековечить,
Безличное — вочеловечить,
Несбывшееся — воплотить! 
Говоря “нет” “дням настоящим” , поэт убежден в том, что крушение старых устоев жизни — неизбежно:
На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей отчизне... 
(Да, так диктует, вдохновенье...) 
Эта “великая гроза” , по Блоку, разразится в результате усилий новых, молодых людей (“Юность — это возмездие” ) :
Я верю: новый век взойдет
Средь всех несчастных поколений. 
Пусть день далек — у нас все те ж
Заветы юношам и девам:
Презренье согревает гневом,
А зрелость гнева — есть мятеж. 
(В огне и холоде тревог...) 
Об этом же поэт писал в одном из своих писем 1909 года: “Революция русская в ее лучших представителях — юность с нимбом вокруг лица” . 
Написанный Блоком после поездки в Италию весной 1909 года цикл — “Итальянские стихи” может показаться чужеродным в третьем томе. Недаром В. Брюсов охарактеризовал их лишь как “прекрасные строфы чистой поэзии” . Однако насчет “чистой поэзии” Брюсов ошибся. Именно здесь Блок определяет позицию “чистого искусства” как “творческую ложь” . “В легком челноке искусства” можно “уплыть от скуки мира” , но подлинное искусство — “ноша на плечах” , долг, подвиг. Другой вопрос, глубоко волнующий поэта и поставленный им в цикле, — о соотношении цивилизации и культуры. В современной цивилизации поэт усматривает бездуховное, а значит, разрушительное начало. Именно поэтому “цивилизованную” Флоренцию, забывшую о своей древней культуре, он называет предательницей:
Умри, Флоренция, Иуда,
Исчезни в сумрак вековой! 
Хрипят твои автомобили,
Твои уродливы дома,
Всеевропейской желтой пыли
Ты предала себя сама. 
(Флоренция, 1) 
Подлинная культура, по Блоку, неразрывно связана со “стихией” , т.е. с жизнью народа. В стихотворении “Равенна” современный город рисуется кладбищем (“дома и люди — все гроба” ) , но зато звучат надписи на старинных надгробьях:
Лишь медь торжественной латыни
Поет на плитах, как труба. 
Именно в этом городе — хранилище непреходящих ценностей культуры, который, “как младенец” , спит “у сонной вечности в руках” , — и может появиться тень великого флорентийца:
Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поет. 
Грядущее обновление связывает А. Блок и с обликом простых итальянских девушек, каждая из которых может стать Мадонной и подарить миру нового Спасителя. 
Раздел “Разные стихотворения” содержит действительно “разные” по своему содержанию стихи. 
Несколько из них посвящены теме “поэта и поэзии” (“За гробом” , “Художник” , “Друзьям” , “Поэты” ) . Остановимся на последнем из них. Со свойственной ему беспощадной искренностью Блок создает “групповой портрет” современных поэтов, не исключая из их ряда и самого себя. Поначалу блоковские служители муз могут вызвать у читателя неприятие (они “напивались” , “болтали цинично и пряно” , “под утро их рвало” , “потом вылезали из будок как псы” ) . Вот уж поистине вспомнишь пушкинскую характеристику стихотворца: “И меж детей ничтожных мира, // Быть может, всех ничтожней он” . Однако поэты у Блока, несмотря на все свои человеческие слабости, обладают огромным преимуществом перед благопристойными обитателями “обывательской лужи” . Они способны ценить прекрасное, мечтать о “веке златом” , способны, наконец, на бунт против лживых устоев жизни:
Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией купой,
А вот у поэта — всемирный запой,
И мало ему конституций! 
И даже уходя из жизни (собачья жизнь — собачья смерть) , поэт возвышается над обывателями, ибо до конца сохраняет веру в свои идеалы:
Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала, —
Я верю: то Бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала! 
“Музыкальное” название следующего цикла — “Арфы и скрипки” — появилось не случайно. Оно связано с блоковской концепцией музыки как внутренней сущности мира, его организующей силы. “Душа настоящего человека, — писал А. Блок в одной из своих статей, — есть самый сложный и самый певучий музыкальный инструмент <... > Бывают скрипки расстроенные и скрипки настроенные. Расстроенная скрипка всегда нарушает гармонию целого; ее визгливый вой врывается докучной нотой в стройную музыку мирового оркестра <... > Художник — это тот <.. ->, кто слушает мировой оркестр и вторит ему, не фальшивя” . Если скрипки могут быть расстроенными и настроенными, то арфа для Блока — символ музыки, звучащей всегда в унисон с “мировым оркестром” . 
Тематический диапазон цикла (наиболее объемного в томе) весьма широк. Верность или неверность человека “духу музыки” может выражаться в самых разнообразных проявлениях: от высоких взлетов души до ее подчинения “темным стихиям” , падения, капитуляции перед “страшным миром” . Поэтому многие стихотворения цикла находятся как бы в оппозиции друг другу. 
Одно из ключевых стихотворений цикла — “На смерть Комиссаржевской” . Поэт чтит ее как великую актрису, как “художницу” , которая “не лукавила, но была верна музыке” , как воплощение “вечной юности” . По убеждению Блока, истинный художник не уходит от нас бесследно. 
Пускай хоть в небе — Вера с нами.
Смотри сквозь тучи: там она —
Развернутое ветром знамя,
Обетованная весна. 
Совсем иные мелодии звучат в тех стихотворениях, где слышны отзвуки дисгармонии “страшного мира” . Среди них известное “Я пригвожден к трактирной стойке...” — о безвозвратно утраченном счастье и гибельной любви-страсти. К ним относится и “Черный ворон в сумраке снежном...” — одно из лучших созданий блоковской любовной лирики. Подлинного глубокого чувства герой стихотворения не испытывает (“В легком сердце — страсть и беспечность” ) . И не ведают опьяненные страстью влюбленные, что “Над бездонным провалом в вечность, // Задыхаясь, летит рысак” . 
Этот удивительный по своей смелости и емкости образ-символ говорит и о мимолетности и зыбкости любовного чувства, да и вообще человеческой жизни, и напоминает о роковой зависимости человека от неподвластных ему мировых законов, а может рассматриваться и как некое апокалипсическое пророчество (вот он — “черный ворон” !) . Завершающая строфа — отрезвление героя:
Страшный мир! Он для сердца тесен!
В нем — твоих поцелуев бред,
Темный морок цыганских песен,
Торопливый полет комет! 
Он снова оказывается перед лицом “страшного мира” , где поцелуи — только “бред” , где человека околдовывает “темный морок цыганских песен” . Слово “морок” — полногласная форма от “мрак” . И к тому же родственное слову “морочить” . Известно, что Блок любил цыганские песни и романсы. Но здесь они выступают как темная сила, поскольку берут в плен свободную человеческую душу. Последняя же строка возвращает нас к тому, что все мы пленники угрожающего нам космоса. 
“Цыганская” тема присутствует и в некоторых других стихотворениях цикла. В них слышны отзвуки “метельных” мотивов второго тома, губительных “лиловых миров” блоковской антитезы. Одно из них — “Опустись, занавеска линялая...” — стилизовано под народную песню:
Сгинь, цыганская жизнь небывалая,
Погаси, сомкни очи твои! 
Отдаваясь до конца стихии цыганских страстей, герой, что называется, “прожигал жизнь” . И вот печальный итог: “Спалена моя степь, трава свалена, // Ни огня, ни звезды на пути...” Сходная ситуация и в другом “цыганском стихотворении” — “Когда-то гордый и надменный...” . 
Подобные трагические, “гибельные” мотивы составляют существенную часть лирического наследия А. Блока. Более того, они органичны для его поэтического облика и раскрывают сложность и противоречивость его души. “... Я всегда был последователен в основном, — подчеркивал поэт, — я последователен и в своей любви к “гибели” (незнание о будущем, окруженность неизвестным, вера в судьбу и т.д. — свойства моей природы, более чем психологические” . Но при этом следует понимать, что “гибель” и “мрак” — это только неизбежные этапы большого и трудного пути поэта. “Разве можно миновать “мрак” , идя к “свету” ?” — вопрошал совсем еще юный Блок. И предназначенный ему путь он прошел мужественно и до конца. 
“Цыганская стихия” , любовь, музыка, искусство, “печаль и радость” нашли свое место и в следующем цикле — “Кармен” . С одной стороны, он живо напоминает “Снежную маску” и “Фаину” сходными обстоятельствами создания (там — увлечение поэта актрисой Н. Волоховой, здесь — оперной певицей Л. А. Дельмас, которой и посвящен цикл) и сквозной темой всепоглощающей стихийной любви. Да и сам поэт признавался, что в марте 1914 года (время написания последнего цикла) он “отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907-го” , когда была написана “Снежная маска” . Однако “Кармен” не повторение пройденного. Гимн стихийной любви звучит здесь уже на новом витке спирали блоковского пути. 
Образ Кармен у поэта многолик, синтетичен. Кармен — и героиня оперы Визе, и современная женщина. Она и независимая, вольнолюбивая испанская цыганка, и славянка, которую герой под “заливистый крик журавля” обречен “ждать у плетня до заката горячего дня” . Стихийное начало выражено в ней в самых различных его проявлениях — от стихии сжигающей страсти, стихии природы и космоса — до творческой стихии “музыки” , дающей надежду на грядущее просветление. Этим и близка героиня цикла лирическому герою: Мелодией одной звучат печаль и радость... 
Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен. 
(Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь...) 
“Кармен” — последний блоковский цикл о любви — не только связан с предшествующими ему “Арфами и скрипками” , но является своеобразным переходом к поэме “Соловьиный сад” . О ней мы лишь отметим, что поэма эта — новый шаг Блока в поисках смысла жизни и места человека в ней. Уходя из замкнутого круга “соловьиного сада” , поэт вступает в широкий и суровый мир, заключающий в себе ту подлинную и высокую правду, к постижению которой он стремился на протяжении всего своего творческого пути. Так возник цикл “Родина” , едва ли не вершинный цикл не только третьего тома, но и всей поэзии А. Блока. 
Тема родины, России — сквозная блоковская тема. На одном из последних его выступлений, где поэт читал самые разные свои стихотворения, его попросили прочесть стихи о России. “Это все — о России” , — ответил Блок и не покривил душой, ибо тема России была для него поистине всеобъемлюща. Однако наиболее целеустремленно он обратился к воплощению этой темы в период реакции. В письме к К. С. Станиславскому (1908, декабрь) Блок пишет: “... Стоит передо мной моя тема, тема о России (вопрос об интеллигенции и народе, в частности) . Этой теме я сознательно и бесповоротно посвящаю жизнь. Все ярче сознаю, что это — первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный. К нему-то я подхожу давно, с начала своей сознательной жизни” . 
“Родина” для Блока — понятие настолько широкое, что он посчитал возможным включить в цикл и стихотворения сугубо интимные (“Посещение” , “Дым от костра струею сизой...” , “Приближается звук. И покорна щемящему звуку...” ) , и стихотворения, прямым образом связанные с проблематикой “страшного мира” (“Грешить бесстыдно, непробудно...” , “На железной дороге” ) . 
К двум последним стихотворениям обычно обращаются те блоковеды, кто рассматривает путь поэта как целенаправленное движение от символизма к реализму. И в самом деле, в стихотворении “На железной дороге” немало жизненных реалий (“ров некошеный” , “платформа” , “сад с кустами блеклыми” , “жандарм” и т.д.) . К тому же сам автор снабдил его примечанием: “Бессознательное подражание эпизоду из “Воскресения” Толстого: Катюша Маслова видит в окне Нехлюдова на бархатном кресле ярко освещенного купе первого класса” . Казалось бы, и знаменитая строфа: Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели; Молчали желтые и синие; В зеленых плакали и пели — тоже подтверждает гипотезу о “реалистичности” стихотворения. Но как раз здесь мы видим признаки не привычного реалистического, а емкого символического образа. Желтые, синие, зеленые вагоны (2,1 и 3-го классов) — не просто реальные приметы идущего поезда, а символы по-разному сложившихся человеческих судеб. Символичен и образ героини. Кто она? Что мы знаем о ней? Очень немного. Пожалуй, лишь то, что она испытала крушение надежд на возможное счастье. И вот “она раздавлена” . А чем — “любовью, грязью иль колесами” — не суть важно: “все больно” . И когда мы возвращаемся к первой строфе (“Лежит и смотрит, как живая, // В цветном платке, на косы брошенном, // Красивая и молодая” ) , невольно думается: не сама ли это поруганная, “раздавленная” Россия. Ведь у Блока она нередко предстает в облике женщины в цветастом или узорном платке. Глубокий символический смысл стихотворения не исключает и такого его прочтения. 
Смысловое ядро цикла составляют стихи, посвященные непосредственно России. Среди самых значительных —цикл “На поле Куликовом” и стихотворение “Россия” (мы остановимся на них подробно дальше) . О своей неразрывной связи с родиной, с ее во многом темной и трудной судьбой говорит поэт в стихотворении “Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?..” . Возникающий в последней его строфе символический образ (“Тихое, долгое, красное зарево // Каждую ночь над становьем твоим” ) — предвестие грядущих перемен. 
Совсем по-иному раскрывается тема России в стихотворении “Новая Америка” . Поначалу перед читателем все та же “убогая” Русь с ее “страшным простором” и “непонятной ширью” . Однако постепенно лицо России проясняется (“Нет, не старческий лик и не постный // Под московским платочком цветным” ) . На ее просторах появляются фабричные трубы, корпуса заводов, “города из рабочих лачуг” . В последних строфах Блок говорит о том, что ископаемые богатства родины помогут ее обновлению. Подобный панегирик углю и руде кажется неожиданным в устах поэта. На самом же деле Блок серьезно размышлял о роли национальной промышленности в “великом возрождении” России. “Будущее России, — писал он, — лежит в еле еще тронутых силах народных масс и подземных богатств” . И это не противоречило его отрицательному отношению к “цивилизации” , потому что его “Новая Америка” — не “старая Америка” , то есть не Соединенные Штаты, а поэтический образ будущей России, “нового света” , “Великой Демократии” . 
Цикл “Родина” завершает небольшое стихотворение “Коршун” . В нем сосредоточены все ведущие мотивы, прозвучавшие в цикле. Тут и приметы неброского российского пейзажа, и напоминание о подневольной судьбе русского человека, и черты отечественной истории, и обобщенный образ самой родины. Все это глубоко народно и неразрывно связано с фольклорной стихией. А сам Коршун — символ тех зловещих сил, которые тяготеют над Россией. Вопросы, поставленные в конце стихотворения и усиленные анафорой “доколе” , не являются обычными риторическими вопросами. Автор обращает их и к себе, и к читателям, и, быть может, к самой Истории как активный призыв к действию. 
Казалось бы, цикл “Родина” мог достойно завершить последний том “трилогии вочеловечения” . Однако поэт посчитал необходимым поместить в конце книги небольшой цикл “О чем поет ветер” , исполненный грустных, элегических раздумий. Причину этого убедительно объяснил известный исследователь творчества Блока Д. Е. Максимов: “Завершая этим сумеречным — с редкими просветами — финалом композицию третьего тома. Блок, по-видимому, стремился к тому..., чтобы внутреннее движение в книге не вытягивалось в прямолинейную и подозрительную этой прямолинейностью круто восходящую линию” . Исследователь обращает внимание на то, что заключительный цикл чем-то перекликается со “страшным миром” и, таким образом, третий том тяготеет к кольцевому построению, что соответствует спиралеобразному характеру пути поэта. 
В марте 1916 года, в период снижения своей творческой активности, А. Блок делает многозначительное признание: “На днях я подумал о том, что стихи писать мне не нужно, потому что я слишком умею это делать. Надо еще измениться (или — чтобы вокруг изменилось) , чтобы вновь получить возможность преодолевать материал” . Время решающих перемен наступило для поэта в конце 1917 и в самом начале 1918 года — в период Октябрьской революции. Свое безоговорочное приятие революции он открыто и бескомпромиссно выразил в статье “Интеллигенция и революция” . Ее художественным эквивалентом стали знаменитая поэма “Двенадцать” и стихотворение “Скифы” . 
Поэма “Двенадцать” формально не входит в блоковскую “трилогию” , но, связанная с ней многими нитями, она стала новой и высшей ступенью его творческого пути. “... В январе 1918-го, — свидетельствует поэт, — я в последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907 (“Снежная маска” . — Авт.) или в марте 1914 (“Кармен” . — Авт.) . Во время и после окончания “Двенадцати” я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира) ” . И еще: “... Поэма написана в ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях — природы, жизни и искусства” . 
Вот эта “буря во всех морях” и нашла свое сгущенное выражение в поэме. Все ее действие развертывается на фоне разгулявшихся природных стихий (“Ветер, ветер — // На всем божьем свете!” , “Ветер хлесткий” , он “гуляет” , “свищет” , “и зол и рад” , “разыгралась чтой-то вьюга” , “ох, пурга какая, спасе!” , “Вьюга долгим смехом // Заливается в снегах” и т.д.) . Очевидно, что образы ветра, метели романтичны и имеют символический смысл. 
Но основа содержания этого произведения — “буря” в море жизни. Строя сюжет поэмы, А. Блок широко использует прием контраста, который заявлен уже в первых двух строках: “Черный вечер.// Белый снег” . Резкое противопоставление двух миров — “черного” и “белого” , старого и нового — с полной определенностью выявляется в двух первых главах поэмы. В одной из них — сатирические зарисовки обломков старого мира (буржуя, “писателя-витии” , “товарища-попа” , “барыни в каракуле” , уличных проституток...) . В другой — коллективный образ двенадцати красногвардейцев, представителей и защитников “новой жизни” . Блок нисколько не “выпрямляет” , не идеализирует своих героев. Выразители народной стихии, они несут в себе и все ее крайности. С одной стороны, это люди, сознающие свой высокий революционный долг (“Революцьонный держите шаг! // Неугомонный не дремлет враг!” ) и готовые его исполнить:
Товарищ, винтовку держи, не трусь! 
Пальнем-ка пулей в Святую Русь —
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую! 
  С другой — в их психологии еще живы и отчетливо выражены настроения стихийной, анархической “вольницы” :
Запирайте етажи,
Нынче будут грабежи! 
Отмыкайте погреба —
Гуляет нынче голытьба! 
Да и вся “событийная” линия поэмы — нелепое убийство одним из красногвардейцев (Петрухой) своей любовницы Катьки — тоже в большой степени отражает неуправляемость поступков красногвардейцев и вносит в ее колорит трагическую окраску. Блок видел в революции не только ее величие, но и ее “гримасы” . В той же статье “Интеллигенция и революция” читаем: “Что же вы думали? Что революция — идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ — паинька? <... > И, наконец, что так “бескровно” и так “безболезненно” разрешится вековая распря между “черной” и “белой” костью?..” Но главным для него было то, чтобы “октябрьские гримасы” , которых, по его убеждению, “было очень мало — могло быть во много раз больше” , не заслонили “октябрьского величия” . 
Величие и правоту “революции-бури” , несущей возмездие старому миру, Блок утверждает в заключительной, финальной главе поэмы, где впереди двенадцати красногвардейцев-“апостолов” новой жизни возникает образ Иисуса Христа. 
Образ Христа, завершающий поэму, многим казался случайным и неуместным. Да и сам автор не был полностью удовлетворен своим решением. “Мне тоже не нравится конец “Двенадцати” , — признавался он К. Чуковскому. — Когда я кончил, я сам удивился: почему же Христос? Неужели Христос? Но чем больше я вглядывался, тем явственнее я видел Христа. И я тогда же записал у себя: К сожалению, Христос” . А вот запись поэта от 18 февраля 1918 года: “Что Христос идет перед ними — несомненно. Дело не в том, “достойны ли они его” , а страшно то, что опять Он с ними, и Другого пока нет; а надо — Другого?” Может быть, именно поэтому у исследователей поэмы возникали разнообразные трактовки символического блоковского Христа. Христос как символ революционера,. Христос как символ будущего, языческий Христос, старообрядческий “сжигающий” Христос, Христос-сверхчеловек, Христос как воплощение Вечной Женственности, Христос-художник и даже Христос-антихрист... Думается, что все эти по-своему остроумные допущения уводят от главного. Главное же заключается в том, что образ Христа позволяет поэту оправдать революцию с точки зрения высшей справедливости. 
И наконец, о “буре” в “море искусства” , то есть о художественном новаторстве “Двенадцати” . Отдавшись до конца “стихии” , поэт сумел отразить в поэме ту “музыку” , которая звучала и вокруг него л в нем самом. Это отразилось в ритмическом, лексическом и жанровом многоголосии поэмы. Традиционные ямб и чаще всего звучащий в поэме хорей сочетаются с разностопными модификациями классических размеров, с дольником, а иной раз и с нерифмованным стихом. В поэме звучат интонации марша, городского романса, частушки, революционной и народной песни, лозунговых призывов. Блок широко использует разговорную, а зачастую и сниженную “уличную” лексику. И все это настолько органично слилось в единое целое, что Блок в день завершения поэмы, 29 января 1918 года, дерзнул пометить в своей записной книжке: “Сегодня я - гений” Вслед за “Двенадцатью” было написано стихотворение “Скифы” . Противопоставляя “цивилизованный” Запад и революционную Русь, поэт от имени революционной “скифской” России призывает народы Европы положить конец “ужасам войны” и вложить “старый меч в ножны” . Стихотворение завершается призывом к единению:
В последний раз — опомнись, старый мир! 
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира! 
Так завершилась “трилогия вочеловечения” . Так завершился трудный путь поэта, путь исполненный великих художественных открытий и свершений. 
Настоящий художник не уходит из жизни бесследно. “Мы умираем, а искусство остается” , — заметил Блок на торжественном собрании, посвященном Пушкину. Блока нет, но его богатейшее наследство с нами. Его стихи во многом трагичны, потому что трагичным было и его время. Однако сам же поэт утверждал, что не “угрюмство” — суть его творчества. Она в служении будущему. И в своем последнем стихотворении (“Пушкинскому дому” , 1921, февраль) поэт снова напоминает нам об этом:
Пропуская дней гнетущих
Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
Сине-розовый туман. 
“Если вы любите мои стихи, преодолейте их яд, прочтите в них о будущем” . С этим пожеланием Александр Блок обращается не только к своему давнему корреспонденту, но и к своим читателям.